Я проснулся, и он уже был - Олеся Литвинова

Он смотрел. Солнце нагрело ему затылок. Ему было и стыдно, и сладко: он представлял, как Микки мучается. Серёжа властвовал. Он мог придумать что-то и похуже этого комода и не бояться наказания. Бабушка ушла. Он сидел и смотрел. Это чувство стучало у него в голове. Оно поглотило его так, что он ушёл в себя и ничего не слышал. Он ненавидел и очень сильно любил Микки. Освободить его тоже было в Серёжиной власти: сам бы он, конечно, не выбрался. Но тут – и это было неприятно и страшно – что-то в оковах ослабло, нарушилось, что-то предательски выпало, и мышь попробовала выпутаться. Её длинная рука в перчатке покинула верёвки и повисла в воздухе. Из-за этого голова Микки пошевелилась, и он чуть-чуть наклонился к Серёже. Теперь он по-другому смотрел на мальчика. Он всё ещё не мог освободиться, но его лицо изменилось. Серёжа смотрел на его чёрные пятна вместо глаз. Он заплакал.

Человечек кряхтел, но не стонал. Его руки были в крови. Парни старались.

Зазвенели ключи, открылась тяжёлая входная дверь. Серёжа не мог успокоиться. Он заревел ещё громче, когда бабушка вошла. Она посмотрела на него и с тревогой спросила:

– Ты что?

Он сидел весь красный и с открытым ртом. По его лицу текли слюни. Он смотрел на привязанную к комоду игрушку и плакал. Бабушка подбежала к нему:

– Серёженька.

Она хотела его обнять, но он вырвался и пополз к Микки. Он его выпутал, освободил и бережно положил на пол. Бабушка брала его за руки и спрашивала, что случилось. Он не мог ей ничего объяснить.

– Что это такое происходит-то, господи? – вне себя пролепетала германистка. Серёжа быстро обернулся и побледнел: она стояла рядом с ним и прижимала руки к серой голове. Опустевшие глаза смотрели и на человечка, и в то же время мимо него. – Что же ты ничего не сделаешь, мальчик? Ты посмотри…

– Стойте, стойте. – Серёжа удержал её за руку, потому что германистка собралась выйти из-за баков и направиться прямо к промоутерам, которые, впрочем, уже заканчивали. – Сейчас уйдут. Он первый начал, сам виноват.

– Первый начал, сам… Ой, что же это такое…

– Не подходите.

– Но он же весь в крови! Что он сделал – он же один против двух!

– Это мой сосед сверху. Он хотел убрать стол, понимаете. Хотел жаловаться.

– Стол… – сказала германистка и прислонилась к стене. – Ой, нельзя бить человека…

– Извините.

Он больше не удерживал её, но продолжал следить, чтобы она оставалась на месте. Его восторг куда-то пропал, теперь он хмурился и ждал, когда рекламщики закончат. Ему стало казаться, что они бьют его слишком долго. Воздух замер. Стол разросся в размерах и терпеливо наблюдал сверху за тем, как его враг валялся на земле. Все окна дома были чёрные. Серёжа думал: и для этой части двора у Антона нет камеры. Ещё одна слепая зона. Ставить её тут было бы неэтично по отношению к ночным хулиганам.

Прошла минута, и они наконец отстали от человечка, одёргивая рукава и штанины. Лёва снова сплюнул и сказал:

– Такой джойнтик выронил! Ах ты, собака.

И занёс ногу для нового удара, но засмеялся и не стал бить. Он выглядел счастливым. Он тяжело дышал, из его рта шёл пар. Человечек не двигался, но его руки всё ещё покоились на голове и чуть-чуть дрожали. Он был жив. Серёжа спросил себя, каково было бы умереть такой смертью, и посмотрел на германистку. Она закрыла ладонями уши.

– Дядечка, пока! – добродушным голосом сказал Лёва, ткнул друга в руку и вместе с ним убежал туда, где через сотню проулков светилась дверь чайного магазина. Вдалеке раздался обезьяний смех и ещё одно: – Пока, дядечка!

Германистка подбежала к человечку и опустилась перед ним на колени, истлевающими рваными джинсами – прямо в грязь. Она попыталась убрать его руки от лица, и он сначала слабо отмахивался, а потом обмяк.

– Вы что?.. Что вы… Какой ужас, сколько крови, какой у вас нос… Вам больно? Не шевелитесь… Давайте что-то придумаем…

Человечек повернулся на спину, и Серёже открылось его лицо. В сумраке двора оно отливало то синим, то белым. Нос был разбит, один глаз заплыл. Опухшие губы что-то шептали. Больше всего Серёжу поразили его волосы, кукольные, сумасшедшие, игрушечные, накладные рыжие клоки для мюзикла или спектакля, которые теперь были испачканы кровью. Где-то они примялись, а где-то ещё больше растрепались. Гротескный человечек, похожий на выдуманного персонажа из дешёвой книги, лежал распластанный на асфальте. Вместо глаз у него были плюшевые пятна. Серёжа смотрел на них. Выражение человечка менялось, становилось чужим, смирившимся, спокойным.

– Вызовешь ты скорую, мальчик?.. – не оборачиваясь, разрывая на себе какие-то тряпки, спросила германистка. – Скорую?

Он убежал в боковой переулок, который вёл к улице Маяковского. Он боялся, что человечек умрёт на его глазах и вокруг не будет никого, кроме безумной преподавательницы и эха в глубине двора. Серёжа выбежал на освещённую улицу, напугал девушек, которые курили у входа в кафе, и Петербург съел его.

В ту зиму бабушка всё-таки сдала на права. С теоретической частью она справилась по щелчку пальцев: сама нашла и скачала приложение на телефон, учила билеты на работе, ругалась и заставляла Серёжу её проверять. Преподаватель в автошколе ей не нравился. Ей казалось, что он видит в ней глупую женщину, которая на старости лет занимается непонятно чем, и что он только и думает о том, чтобы содрать с неё побольше денег. Площадку она тоже сдала, а вот город провалила почти сразу. За каждую новую попытку с неё требовали пятьсот рублей, что приводило её в ярость, но она платила и пробовала снова. Серёжа ей гордился, а она приходила, бросала сумку, садилась за стол на кухне и молчала, пока он не спрашивал:

– Ну что?

Заглохла, повернула не туда, не смогла припарковаться, не услышала.

– Нажал на педаль, козёл, хотя у меня всё было под контролем!

Плакала и говорила, что это «не её». Но той зимой, когда Серёже шёл четырнадцатый год, она сдала. Вся семья тут же была об этом оповещена. Баба Зоя сказала: «Подумаешь, сколько времени угробила», баба Рита кричала: «Наконец-то! Ты теперь водила! Поедем сами по грибы, не придётся мужиков просить!». Бабушка предложила семье собраться где-нибудь у озера, в горах. Все согласились. Она порывалась повезти их с Серёжей сама (машина была куплена задолго до того, как она решилась пойти учиться), но дядя для начала покатался с ней по городу и, став за одну поездку старше на пятнадцать лет, предложил ей сделать так: она выедет из Дымска, а ближе к горам за руль сядет он. Серёжа сказал, что это отличная идея, и бабушка, поворчав, что они ей не доверяют, согласилась.

Кое-как доехали. Семья бросилась на неё с поздравлениями. Кто-то подтрунивал, но она отважно отбивалась и с довольной улыбкой то и дело доставала свои новенькие пластиковые права. Фотографировались. Серёжа старался поймать дядин взгляд или прицепиться к какому-нибудь его слову, чтобы вступить в беседу и показать себя, но дядя, который не пил, потому что был за рулём, не находил себе места и приставал с расспросами к младшему сыну бабы Риты. Он увёл его куда-то в лес. Серёжа остался один. Больше всего его мучило то, что в семье и среди друзей семьи у него не было сверстников: ему в компанию доставались или маленькие чернявые дети, тихие и сопливые, или двадцатилетний лоб, белёсый специалист по кальянам, только что вернувшийся из армии. Середины не было. Взрослые его не принимали, а иногда и гнали, чтобы «не грел уши». Это выражение всегда очень его обижало, потому что он ничего не грел. Ему просто нравилось слушать. Как будто этим людям есть что скрывать! Он начал приставать к бабушке, чтобы она обратила на него внимание и взяла в разговоре под своё крыло, но она рассердилась и предложила ему не болтаться без